 | |
Первоначальное образование он получил в Шацком духовном училище, откуда в 1883 году перешел в Тамбовскую Духовную семинарию. В 1893 году Илья Михайлович окончил Московскую Духовную академию со степенью кандидата богословия и был оставлен при ней профессорским стипендиатом. Через год совет Московской Духовной академии избрал Илью Михайловича исполняющим должность доцента на кафедре истории русского раскола. В 1900 году он был назначен на должность лектора английского языка. В 1902 году Илья Михайлович обвенчался с Лидией Николаевной Дуловой, дочерью князя Николая Федоровича Дулова и его супруги Александры Юрьевны, урожденной Зограф. В 1908 году он представил к защите диссертацию под заглавием «Определения брака в Кормчей», за которую ему была присвоена степень магистра богословия и премия митрополита Макария. В 1909 году Илья Михайлович был избран членом-корреспондентом Императорского Московского Археологического общества. В 1910 году он был назначен экстраординарным профессором Московской Духовной академии на кафедре истории русского раскола и в том же году был уволен согласно его прошению от должности лектора английского языка. Через год Илья Михайлович уволился из Московской Духовной академии и поступил инспектором классов Мариинского женского училища дамского попечительства о бедных в Москве и одновременно стал преподавать русскую литературу и всеобщую историю в Московской женской гимназии, которой заведовала его жена Лидия Николаевна Громогласова.1
Но Илье Михайловичу хотелось преподавать в высшем учебном заведении, и в 1914 году он выдержал экзамен на юридическом факультете Московского университета и был удостоен диплома первой степени. Через два года он выдержал экзамены по церковному и государственному праву и получил ученое звание магистранта церковного права. В том же году он был принят в число приват-доцентов на юридический факультет Московского университета на кафедру церковного права.
23 апреля 1917 года по ходатайству Совета Московской Духовной академии определением Святейшего Синода Илья Михайлович был восстановлен в звании профессора академии по кафедре церковного права.
В то же время он оставался профессором Московского университета и преподавателем школы второй ступени. Его перу принадлежит множество научных работ, большая часть которых посвящена истории раскола, такие, как «О сущности и причинах русского раскола», «Русский раскол и вселенское православие», и другие.
25 мая 1917 года Святейший Синод включил Илью Михайловича Громогласова в список приглашенных в состав Предсоборного Совета. Как член Предсоборного Совета он был утвержден Святейшим Синодом членом Поместного Собора и стал его деятельным участником. В декабре 1917 года Собор избрал Илью Михайловича в Высший Церковный Совет, членом которого он был в течение нескольких лет. Когда святой Патриарх Тихон опубликовал послание, в котором отлучались от Церкви бесчинствующие, Илья Михайлович на Соборе сказал: «Единственная надежда наша не в том, что будет у нас земной царь или президент — как угодно его назовите, а в том, чтобы был Небесный Царь — Христос: в Нем одном нужно искать спасения. Вместе с вами я благоговейно преклоняюсь перед мужественным и суровым словом Патриарха, которое давно пора было сказать. Не скрою, что у меня был момент недоумения, вызванного тем, что патриаршее послание появилось накануне возобновления соборных заседаний, как будто Патриарх желает отмежеваться от Собора, от всецерковного представительства. Но, вдумываясь глубже в это обстоятельство, я склонен видеть объяснение его в том, что Святейшему Патриарху угодно было лично на себя принять все последствия, какие могут произойти в связи с его посланием. Вследствие этого еще больше возрастает и увеличивается чувство благоговейной благодарности за подъятый им подвиг. Однако не следует нам забывать, что по сознанию выдающихся вождей христианской мысли даже Небесный Царь — Бог — не может спасти нас без нас, то есть если мы сами не принимаем участия в совершении нашего спасения. И мы ошиблись бы, если бы полагали, что посланием Патриарха дело закончено и нам нечего больше делать. Я полагаю, что мы должны надлежащим образом определить свое отношение к переживаемым событиям. Мера безумия и беззакония исполнена, и было бы неразумно отказываться от применения самого сильного средства, какое есть у Церкви. У Церкви нет другого, более сильного оружия, чем отлучение. Это — дело великое, но и последнее, что есть у Церкви, кроме надежды на беспредельную милость Божию, и горе нам, если слово отлучения повиснет в воздухе, не наполненное реальным содержанием. И вот, вслед за тем как прозвучало слово Патриарха, очередь за нами как представителями Церкви, которые должны позаботиться, чтобы слово отлучения не осталось направленным в пространство, по неизвестному адресу. Нужно определить твердо и ясно, кто именно те враги Христа и Церкви, против которых поднято это грозное оружие, и — что самое главное, ради чего я и всходил на кафедру, — нужно, чтобы отлучение было реальным, действительным отчуждением, отделением тех, кто всею душою предан Церкви, от ее врагов и гонителей. Настал момент нашего самоопределения; каждый должен пред лицом своей совести и Церкви решить сам за себя, сказать, кто он — христианин или нет, остался ли он верен Церкви или изменил Христу, верен он знамени Церкви или бросил его, топчет ногами и идет за теми, кто попирает наши святыни».
 | |
В начале 1922 года Илья Михайлович оставил светскую службу, приняв твердое решение стать священнослужителем, — поступок, для которого в условиях гонения требовалось огромное мужество. 18 февраля 1922 года Святейший Патриарх Тихон рукоположил его в сан диакона ко храму святого мученика Антипы в Москве, а через два дня — в сан священника к той же церкви. 22 марта о. Илья был арестован и заключен во внутреннюю тюрьму ГПУ, где находился до 14 августа, когда был переведен в Бутырскую тюрьму. На процессе по делу изъятия церковных ценностей, проходившем в Москве в ноябре – декабре 1922 года, он был приговорен к полутора годам заключения, которое впоследствии было заменено годом ссылки. Однако власти, несмотря на изменение приговора, содержали священника в Бутырской тюрьме. 2 марта 1923 года его перевели в Сокольнический исправительный дом, а 8 марта — снова во внутреннюю тюрьму ГПУ.
По возвращении, 1 августа 1923 года он был временно назначен настоятелем Воскресенской в Кадашах церкви, а 30 сентября общее собрание прихожан единогласно избрало его настоятелем.
8 марта 1924 года ГПУ произвело в квартире священника обыск, после которого он был увезен на допрос и арестован. Во время следствия выяснилось, что о. Илья болен рожистым воспалением головы и лица, и ГПУ, отложив допрос, поместило его в заразный барак Бутырской тюрьмы. Узнав, что о. Илья заболел, его жена, Лидия Николаевна, стала усиленно хлопотать о его освобождении.
24 марта о. Илья был освобожден из тюрьмы, но следствие продолжалось, и 19 мая Коллегия ОГПУ приговорила его к трем годам ссылки на Урал. 28 июня о. Илия был вызван в милицию, где ему было предложено в трехдневный срок покинуть Москву и проследовать к месту ссылки — в Екатеринбург. Зная, что совершенно ни в чем перед властями не виновен, о. Илья не терял надежды, что ему удастся остаться в Москве и, продолжая церковное служение, закончить свои научные труды. Священник добился приема у прокурора Верховного Суда Красикова; в то время в кабинете Красикова находился его помощник Катанян, им о. Илья и изложил существо дела. Его обвиняют в том, что он присутствовал на собраниях у католички Абрикосовой (где будто бы обсуждался вопрос о создании единого антисоциалистического фронта), в которых о. Илья принимал участие как представитель православного духовенства. Между тем по самому делу он ни разу не был допрошен, и вот теперь ГПУ требует, чтобы он в трехдневный срок покинул Москву. В ответ Красиков и Катанян обещали, что отсрочка священнику будет дана и они пошлют телефонограмму в ОГПУ. Отец Илья сообщил об этом представителям ОГПУ, но те ему заявили, что никакой телефонограммы не получали и снова потребовали немедленно покинуть Москву.
Отец Илья, надеясь на обещание Красикова, никуда не поехал. Через день его вызвали в ГПУ и сообщили, что отсрочка ему дана, и когда он понадобится, его снова вызовут.
7 апреля 1925 года скончался Патриарх Тихон. Протоиерей Илья, как знавший его сказал слово о почившем святителе: «Мы верим и знаем, что он, как непостыдный делатель Церкви, будет стоять пред престолом Всевышнего и ходатайствовать воздыханиями неизглаголанными о Церкви Русской, ангелом которой он был среди нас. И мы верим, что Господь смилуется над Русской Православной Церковью по молитвам Святейшего отца нашего Патриарха Тихона...»
Прошло около месяца после смерти Патриарха, и о. Илья вновь был арестован: к нему был применен тот же приговор — три года ссылки, но начиная уже с 19 мая 1925 года. Сослан он был далеко на север, в село Сургут Тобольского округа.
4 февраля 1927 года о. Илья написал заявление Красикову: «На рассмотрении Президиума Центрального Исполнительного Комитета СССР находится прошение мое от 1 июля 1926 года о досрочном освобождении меня из административной ссылки и о разрешении мне возвратиться в Москву. В означенном прошении подробно изложены основания моей просьбы, которые в существе сводятся к следующему:
1. Моя ссылка на Урал на три года является результатом какого-то недоразумения, и вообще не знаю за собой вины пред советской властью, так как всегда был вполне лояльным в отношении к ней.
2. Я уже старый (теперь мне пятьдесят восемь лет) и больной человек, страдающий, как видно из прилагаемых при сем врачебных удостоверений, а) туберкулезным поражением правого легкого; б) миокардитом с тяжелыми приступами одышки и сердцебиения; в) хроническим суставным ревматизмом; г) аппендицитом и д) паховой грыжей.
Обращаясь к Вам теперь с просьбой о содействии благоприятному разрешению моего ходатайства, считаю нужным присоединить к вышеизложенному, что за время ссылки вследствие суровости здешнего климата (морозы свыше 50 градусов) и отсутствия достаточной врачебной помощи, болезненное состояние мое значительно отягчилось, что можно усмотреть и из прилагаемых врачебных удостоверений. Прошу также принять во внимание, что я уже отбыл более половины срока ссылки (один год и девять месяцев, то есть двадцать один месяц из тридцати шести, что составляет 7/12 всего трехлетнего срока), а к тому времени, когда — при благоприятном исходе моего ходатайства — я получу фактическую возможность выехать из Сургута (не ранее июня, так как переезд по зимнему пути для меня физически невозможен), истечет уже две трети всего срока.
 | |
Если сверх всего этого требуется заявление об отказе моем на будущее время от участия в политической деятельности, то я делаю его с тем большей готовностью, что и раньше был чужд активной политической работы и никогда не состоял членом никакой политической партии.
Я желал бы посвятить остаток дней своих научным исследованиям, которым отдал тридцать пять лет своей жизни».
На это заявление Красиков ответил, что он оставляет решение на волю ГПУ, но у него нет возражений против выезда священника из места ссылки с дальнейшим запрещением для него проживания в шести центральных областях. Отец Илья ответа на это заявление не получил и 28 февраля 1928 года направил в Коллегию ОГПУ новое заявление, в котором писал: «В настоящее время до истечения этого срока осталось всего два месяца с несколькими днями. В законе об амнистии к 10-й годовщине Октября в отношении лиц, осужденных органами ОГПУ за государственные преступления, постановлено (пункт 6-й, часть 2-я): прекратить дальнейшее применение определенных для них мер социальной защиты по отбытии ими 3/4 установленного приговором срока. Означенная льгота не распространяется только на активных членов враждебных советскому строю политических партий и на злостных взяточников, но ни к тем, ни к другим я ни в коем случае не могу быть причислен.
Тем не менее моя ссылка еще продолжается, удерживая меня в крайне тяжелом положении. Я пятидесятидевятилетний старик, тяжело больной, как видно из прилагаемой официальной копии удостоверения врачебно-экспертной комиссии. Кроме того, ввиду уже недалекой смерти, я не хотел бы оставить незаконченными некоторые из ученых работ своих (по истории права), что возможно лишь при условии доступа к московским книгохранилищам.
Ввиду вышеизложенного я прошу об освобождении от административной ссылки и о разрешении мне возвратиться на жительство в Москву».
Суть заявления была сообщена заместителю начальника секретного отдела ОГПУ Андреевой, которая вела «дело» священника, и она распорядилась передать в Тобольск, что она против его возвращения в Москву. 13 апреля 1928 года Коллегия ОГПУ постановила: «Лишить права проживания в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе, Ростове-на-Дону, означенных губерниях, с прикреплением к определенному месту жительства сроком на три года».
Так о. Илья оказался в Твери, куда в это время получил назначение святой архиепископ Фаддей (Успенский)2, которого о. Илья знал еще по учебе в академии. Служил о. Илья за Волгой, в храме иконы Божией Матери Неопалимая Купина, оказавшимся впоследствии одним из последних незакрытых храмов, где часто служил святитель-подвижник.
Начались гонения 1937 года. В ночь со 2 на 3 ноября сотрудники НКВД пришли арестовать священника. Из дома у него взяли все сколько-нибудь ценное: два наперсных креста с украшениями, наперсный серебряный крест, крест напрестольный, магистерский знак, священнические облачения, крестильный набор, митру, Библию и служебное Евангелие, личные письма, тетради с записями, записные книжки, папку с личными документами, двадцать фотографий, помянник, семь медалей и значков и шесть книг самого священника, написанных им в бытность его профессором Духовной академии.
 | |
Прот. Илия с прихожанами Воскресенской Церкви в Кадашах | |
После допроса о. Илью увезли в тюрьму. Мы не знаем, как проходили допросы в течение месяца. Возможно, они были ежедневными. Держался на них о. Илья мужественно, и 29 ноября состоялся последний допрос.
— Назовите ваших близких знакомых по городу Калинину и характер связи с ними, — спросил следователь.
— Близких знакомых у меня в городе Калинине нет. По моей профессии мне приходилось у некоторых лиц, проживающих в городе Калинине, бывать на квартирах из чисто моих служебных треб... Помимо исполнения служебно-религиозных обрядов приглашался на чаепития. Мне хорошо знакомы мои сослуживцы: Илья Ильич Бенеманский, Борис Иванович Забавин и Николай Иванович Маслов. Больше у меня знакомых лиц нет, с которыми я бы общался, — ответил о. Илья.
— Вы следствию говорите неправду, предлагаю вам давать правдивые показания. Кто еще из лиц, хорошо знакомых вам, проживает в городе Калинине?
— Больше у меня хорошо знакомых мне лиц нет.
— Вы обвиняетесь в том, что, являясь одним из участников контрреволюционной фашистско-монархической организации, существовавшей в городе Калинине, активно проводили свою контрреволюционную деятельность. Признаете вы это?
— Участником контрреволюционной организации я не был, и о существовании какой-либо контрреволюционной организации мне неизвестно.
— Вы говорите ложь. Следствие настаивает на даче правдивых показаний о вашем участии в контрреволюционной фашистско-монархической организации.
— Ни в каких контрреволюционных организациях я не участвовал.
— Вы в контрреволюционных целях организовали литературный богословско-философский кружок, на котором проводили контрреволюционную деятельность. Признаете вы это?
— Никаким литературным богословско-философским кружком я не руководил и о существовании такового я ничего не знаю.
— Вы являлись активным участником контрреволюционной церковно-монархическои группы, существовавшей в городе Калинине, и проводили контрреволюционную деятельность. Признаете вы это?
— Нет, не признаю.
— Вы, Громогласов Илья Михайлович, являясь участником контрреволюционной церковно-монархическои группы, проводили среди населения контрреволюционную агитацию. Признаете вы это?
— Не признаю.
— Вами, Громогласовым, велась вербовка лиц в контрреволюционную церковно-монархическую группу. Признаете вы это?
— Решительно отрицаю.
— В июле месяце 1937 года вы среди своих близких знакомых высказывали свои симпатии германо-итальянскому фашизму и выражали надежду на него о якобы избавлении им русской церкви от большевиков в СССР. Признаете ли вы это?
— Это я тоже решительно отрицаю.
— Вы, Громогласов, среди населения города Калинина вели контрреволюционную агитацию за объединение реакционных сил духовенства — тихоновцев, для активной борьбы с советской властью повстанческого характера. Признаете вы себя виновным в этом?
— Этого не было, и я решительно это отрицаю.
— Что вы можете добавить к своим показаниям?
— Добавить ничего не могу.
На следующий день были вызваны «дежурные свидетели», обновленцы, которые подписали протоколы допросов, предложенные следователем, против о. Ильи и других священников.
2 декабря Тройка НКВД приговорила священника к расстрелу. Через день, 4 декабря 1937 года, протоиерей Илья Громогласов был расстрелян.
Прим.
1 Использованы материалы: Императорское Московское Археологическое общество в первое пятидесятилетие его существования (1864 – 1914 гг.) Т. II. М., 1915.
Мир Божий. 1998. № 1(3).
ЦА ФСБ РФ. Арх. № Р-40839.
РГИА. Ф.831, оп. 1, д.235, 27
Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917—1918. М., 1996. Т. 6.
Архив УФСБ РФ по Тверской обл. Арх. № 15785-С.
2 Священномученик Фаддей (Успенский), архиепископ Тверской. Память 18/31 декабря и 13/26 октября (обретение мощей).
Игумен Дамаскин (Орловский)